М.В.Пулькин,
к. ист. н., ст. научный сотрудник Института языка, литературы и истории
Карельского научного центра Российской академии наук (г. Петрозаводск).

СТРОИТЕЛЬСТВО ЧАСОВЕН В XVIII — НАЧАЛЕ XX в.:
ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО И ПРИХОДСКИЕ ТРАДИЦИИ

(по материалам Олонецкой епархии)

Проблемам, связанным со строительством и предназначением часовен, посвящена довольно обширная литература. Прежде всего, это труды историков архитектуры, в которых рассматриваются конструктивные особенности этой разновидности храмов, принципы классифицирования церквей и часовен, их убранство. Немаловажной составляющей исследования часовен стало выявление их генезиса и эволюции. Наконец, проблематика, связанная с часов­нями, стала важной составной частью этнографических исследо­ваний. Автор данной статьи, отдавая должное предшественникам, все же стремился найти собственное понимание проблемы строительства часовен, доступное историку, не являющемуся ни этнографом, ни специалистом в сфере архитекту­ры. Так возникла идея статьи о законодательной регламентации строительства часовен, основных факторах, обусловивших появление законодательных актов о часовнях, противостоянии закона и приходских традиций.

В конце XVII в. православные часовни России обрели устойчивую связь со старообрядческим движением, превратились в один из наиболее значимых символов идеологии беспоповства. Старообрядцы Карелии отнюдь не были исключением: построенные ими часовни оставались единственной разновидностью храмов, признаваемой сторонниками «древлего благочестия». Кроме того, в глазах представителей власти часовни ассоциировались с приходской автономией, а совершаемые в них обряды менее всего поддавались контролю. Оба эти мотива предопределили исключительно сложное, по большей части отрицательное, отношение духовной и светской власти к часовням и связанной с ними обрядности. В 1722 г. негативное воспри­ятие часовен обрело форму закона: Синод принял указ о «разобрании всех существующих часовен и нестроении впредь новых». Отныне все усилия духовных и светских властей были направлены на радикальное сокращение количества часовен. Все прочие подробности жизни прихода, так или иначе связанные с часовнями, совершенно не интересовали власть предержащих.

В царствование Екатерины I Синод разрешил моление в уцелевших часовнях, распорядившись, однако, надзирать за тем, чтобы не причинялось «святым церквам обиды и поругания».
В 1734 г. произошел возврат к петровскому законодательству: Синод распорядился не строить новых часовен на месте старых, а имевшиеся оставить в прежнем состоянии, надеясь, очевидно, на их естественное разрушение. Такое          компромиссное решение оставалось в силе в течение всего XVIII в. Оно повторено, в частности, в «Инструкции сотскому с товарищи» от 19 декабря 1774 г., которым предписывалось новые часовни «стро­ить не допускать, а кто тех селениев <...> силою своею строить таковые часовни отважится, о том вам в канцелярию рапортовать немедленно, а где сотни вашей в селениях ныне часовни имеются, об оных в первоподаваемых рапортах изъяснить, кем и когда и по чьему приказанию построены».

Сокращение числа часовен наносило существенный урон материальным интересам церкви и, что не менее важно, «укрепляло эсхатологические настроения населения». В 1831 г. произошел ощутимый переворот в отношении Синода к строительству часовен. В марте 1831 г. высший орган церковного управления рассматривал представление олонецкого преосвященного «О существующих в Олонецкой епархии во множестве часовнях». Архи­ерей в первые годы своей деятельности, сразу после воссоздания Олонецкой епархии, оценил значение часовен для религиозной жизни подведомственной ему территории, собрал подробные сведения обо всех имеющихся в епархии часовнях и привел их подробную классификацию.
По его мнению, часовни в Олонецкой епархии построены в связи с различными обстоятельствами. Во-первых, по случаю «каких-либо особенных событий в селениях, как то: по случаю скотского падежа, неурожая хлеба и пр.». Во-вторых, в связи с обнаружением чудотворных икон, «при каковых часовнях бывают в известные времена особенно многолюдные собрания и к коим <...> по большей части бывают и крестные ходы из приходских церк­вей». Третья разновидность часовен связана с погребальной обрядностью: «некоторые выстроены близ селений в местах, где издавна погребают тела усопших». К четвертой разновидности относятся те часовни, которые «находятся в самих селениях и выстроены для богомоления по весьма значительной отдаленнос­ти от приходских церквей». И наконец, епархиальный преосвященный отмечал существование таких часовен, которые появи­лись без всякой причины («кои по существованию своему не имеют ни одной причины из вышеписанных»).
Архиерей предлагал дифференцировать ограничительные меры в отношении часовен. Безусловно, нельзя было, по его мнению, оставлять часовни «без починки», ожидая их разрушения, поскольку может пострадать «весьма значительное» часовенное имущество. Некоторые часовни архиерей предлагал перестроить в церкви «для того, чтобы церкви были чаще». В ряде случаев часовни построены в тяжелые времена и «служили напоминанием о промысле Божием, спасшем деревню от беды», с их исчезновением «терялось бы в народе чувство молитвенного упования на промысел Божий». Во многих часовнях вполне можно, по мнению преосвященного, сохранить традиционный порядок службы, но при том условии, чтобы «заведывание оными было священно- и церковнослужительское и церковным старостою через помощни­ка ему того самого селения, где часовня». Полное разрушение часовен могло привести к сохранению в деревнях лишь «чисто д­машней раскольнической службы, когда не будет общих собраний даже и в часовнях, где более или менее остается еще чувство к вере господствующей».

Поддержанное Синодом представление олонецкого епископа стало своеобразным закреплением в законодательстве реально существующего отношения церковных властей и самих крестьян — строителей часовен к этой разновидности храмов. Репрессивные меры в отношении содержателей часовен использовались крайне редко. Как правило, в течение XVIII—XIX вв. разрушались те часовни, которые приобретали в глазах противников господствующей церкви особое, выдающееся значение. Если духовным властям становилось известно о существовании скрываемых от глаз начальства часовен, служащих местом сбо­ра «раскольнических сонмов», то принимались решительные меры. Так, узнав из донесения священника о часовне с мощами местночтимых старообрядческих святых Киприана и Епифания, поклониться которым «многолюдством» приходили и местные жители и паломники из Сибири, новгородский и псковский губернатор Я. Е. Сиверс в 1774 г., судя по его рапорту в адрес Синода, распорядился отправить в Олонецкий уезд солдат. Часовня была уничтожена.
В середине XIX в. произошло законодательное закрепление подобной практики. В соответствии с правовыми актами российского государства, содержащимися в Своде законов, «построившие или перестроившие часовню или молитвенный дом без разреше­ния духовного начальства подлежат суду, а самое здание — уничтожению». В то же время существование тех часовен, которые были известны «с древних времен», представлялось ду­ховным властям вполне приемлемым. Как говорилось в «Уставе духовных консисторий», «издревле построенные благочестивым усердием православных предков часовни <...> должны быть сохраняемы, а потому и возобновляемы быть могут» Аналогичное отношение к строительству часовен сохранялось и в начале XX в.: «Устав строительный» предписывал епархиальным архиереям контролировать строительство часовен и дозволять их возведение «по достойным уважения причинам». Итак, исследование церковного законодательства показывает, что надзор за «никонианскими» часовнями в XVIII в. не был слишком придирчивым, а в XIX в. — постепенно смягчался.

....Из других дел, посвященных данному вопросу, видно, что подход к проблеме строительства и содержания часовен, скорее всего, был дифференцированным. Важно отметить, что конкрет­ные решения, исходя из обстоятельств, принимали местные духовные власти на самом низшем уровне. Никаких признаков того, что при этом учитывались законодательные решения, не отмечается. Общей закономерностью было следующее. В XVIII в. строить часовни разрешалось в тех местах, жители которых не могли регулярно посещать церковь... Аналогичным образом был решен вопрос, возникший в связи с прошением, направленным в 1793 г. в консисторию от часовенного старосты Митрофана Федорова и мирского старосты Самойлы Никитина «с мирскими людьми» «о пристройки при стоящей в их Уножской волости (Колодозерский приход Пудожского уезда.—М.П.) в деревни Лукострове часовни во имя пророка Илии алтаря и о бытии той часовни церковию». Часовню крестьянам, как видно из указа консистории, иметь разрешалось. Церковь же строить позволено не было и велено «относиться в требах к той церкви, к которой приписаны».  Явно в обоих случаях духовные власти, оказавшись перед выбором: разрешить строить и ремонтировать часовни или вовсе лишить крестьян доступа в православный храм, предпочли все же первый путь.

Помимо давления обстоятельств повседневной церковной жизни, невозможность административного нажима на строителей часовен была связана с ограниченностью контроля, который отнюдь не был повсеместным. Имеющиеся источники позволяют утверждать, что духовные власти не располагали полной информацией о строительстве часовен и создаваемых при них приходах. В 1795 г. благочинный Ефим Иванов, как видно из его рапорта в Петрозаводское духовное правление, объезжая приходы «для разных казенных исполнениев», обнаружил пять часовен, при которых «в противность законов» хоронили умерших. Зная о том, что отношение к погребению при часовнях в разных приходах было различным, Ефим Иванов не мог утверждать: «сами ли собою вышеписанных деревень крестьяне погребение чинят самовольно, или с позволения приходских священников».
Примечательно, что приходское духовенство довольно часто распоряжалось о строительстве или реконструкции часовен по собственной инициативе и вопреки требованиям закона. Так, ... в 1871 г. священник Кенозерского прихода был обвинен в освящении незаконно построенной часовни. При рассмотрении дела консистория ссылалась на указ Синода, датированный 25 августа 1865 г., в котором духовным консисториям предписывалось «делать окончательные постановления об уничтожении или об оставлении тех часовен, которые оказались бы построенными или перестроенными без разрешения духовного начальства»... Дело расследовалось дополнительно, и результат остался неясным.
Напротив, случаи, когда приходское духовенство или даже церковные власти в вопросе о строительстве часовен следовали букве закона, крайне редки. Вполне вероятно, что представители местной духовной власти стремились в данном случае избежать обвинений в ослаблении бдительности....

В условиях, сложившихся в XIX в., местная власть смогла получить важное преимущество в сдерживании инициативы при­хожан благодаря требованиям «Устава строительного», изданного в 1857 г. Этот документ предписывал строить и «возобновлять» часовни «по планам и фасадам, утвержденным где следует». Материалы делопроизводства Олонецкой духовной консистории показывают, что это предписание неукоснительно выполнялось....

Со своей стороны, у крестьян были достаточно веские основания вновь и вновь обращаться в органы власти различных уровней с прошениями о строительстве часовен, пытаясь преодолеть существующие и вновь возникающие препоны. Это, как подчеркивалось выше, огромные размеры приходов и, следовательно, трудности, особенно остро ощутимые при провозе к церкви умерших. (Полный отказ от православных обрядов крестьяне, тем не менее, не допускали.). Другой фактор — традиция, в соответствии с которой строительство часовни велось в память о каком-либо знаменательном событии в жизни деревни. Так, в Толвуйском приходе Петрозаводского уезда в деревне Боровской крестьяне в 1791 г. построили часовню «по случаю избавления от скотского падежа». Самовольное возведение часовен такого рода пресекалось в начале XIX в. Так, в 1809 г. новгородский митрополит запретил крестьянам Заднедубровского прихода Каргопольского уезда строить часовни во имя Животворящего Креста Господня и преподобного Макария в память об избавлении от эпизоотии («скотского падежа»). Митрополит рассудил, что «не обещания часовни строить услышаны от Бога, а при покаянии вознесенные к нему молитвы и обещание жить добродетельно и православно».
Ссылки на затруднения при исполнении обрядов также далеко не всегда обеспечивали успех крестьянским прошениям. Так, в 1820 г. крестьяне Водлозерской Ильинской волости обратились в Новгородскую духовную консисторию с просьбой разрешить строительство часовни взамен «по случаю несчастному згоревшей». В качестве аргумента в пользу строительства в прошении, составленном крестьянами, указывалось на затруднения при посещении приходской церкви: «деревни состоят от приходской церкви в пяти верстах, со всех сторон окружены водами, почему в вешное и осеннее времена за распутьем, а в летнее иногда за сильными погодами, в приходскую церковь для богомоления по рачению прихожанам притти не можно». Консистория распорядилась и в данном случае «вовсе отказать» прихожанам, ссылаясь на указ 1734 гг., категорически запрещающий строить часовни.

....В дальнейшем, как сказано выше, запреты преодолевались благодаря настойчивости прихожан и смягчению позиции епархиального архиерея: часовни получили право на существование. Во-первых, в ряде случаев часовни сохраняли свое архаическое значение предшественниц церкви, и строительство часовен по этой причине приобретало дополнительное оправдание. В цитированном выше представлении олонецкого епархиального архиерея, в частности, отмечалось: «Есть пространные (часовни—М.П.) с хорошими иконостасами, с книгами и колокольнями, так что, при весьма небольшой издержке, может быть исправление часовни в церковь сделано». Например, в 1803 г., при существовании законодательного запрета на строительство часовен, было сделано исключение для прихожан Ковежского прихода Каргопольского уез­да, которые обратились к епархиальному преосвященному с просьбой о построении часовни «по случаю згорения в том приходе церкви». Аргументом, как и всегда в подобных случаях, послу­жила необходимость совершения «хотя малых мирских треб, как то: крещение младенцев, отпевание усопших».

Во-вторых, внимательный анализ материалов делопроизводства Олонецкой духовной консистории показывает, что главным аргументом в пользу строительства часовен для консистории стала экономическая выгода: возможность создания еще одного центра свечной торговли, приносящей церкви ощутимый доход. Именно это предназначение часовни позволяло преодолеть существующие запреты, а в конечном итоге, вероятно, способствовало сохранению часовен как особой разновидности храмов. В 1824 г. Новгородская духовная консистория, явно отказываясь от своей принципиальной позиции, разрешила возведение часовни близ Предтеченской церкви в г. Каргополе. Основным аргументом при строительстве стало намерение «усердствующих граждан» соорудить часовню «для жительства и продажи свеч церковному сторожу». Наоборот, не приносящие дохода часовни упразднялись. Так, в 1837 г. Олонецкая духовная консистория, рассмотрев дело о «весьма обветшавшей» часовне, расположенной в Воезерском приходе, приняла решение о ее уничтожении «по незначительности поступавших в нее доходов».

Забота духовных властей о сохранении часовен как источника пополнения казны приходской церкви проявилась также в беспокойстве духовной консистории по поводу того, каким образом организован учет находящегося в часовнях имущества и поступающих приношений. В 1830-е гг. в документах консистории появляются данные о привлечении церковных старост на часовенные праздники, во время которых часовни получали наиболее обильные приношения. Старосты собирали деньги, делали соответствующие записи в приходно-расходных книгах и возвращались к исполнению своих основных обязанностей. Но и после этих мер в делах духовного ведомства отмечалось, что в некоторых приходах Олонецкой епархии сохраняется своеобразный «часовенный сепаратизм»: «приметно, что на часовни в принадлежности их к церквям не довольно обращают внимания (духовные власти—М.П.), оставляя часовни как бы в заведывании местных крестьян, отчего в сих последних иногда зарождается приверженность к своей часовне, с оставлением приходской церкви, а церкви несут ущерб, как по части усердия взносов, так и по части усердия ко всем христианским обязанностям, в церкви исполняемым».

Таким образом, возведение часовни, как говорилось выше, было связано с исполнением обрядов (главным образом — погребения) в тех деревнях, которые располагались слишком далеко от церкви, или в тех приходах, где влияние старообрядчества приводило к полному отказу от исполнения обрядов приходским духовенством. Заметим, что существование значительной части часовен в XVIII—XIX вв. становилось возможным именно благодаря находящимся при них кладбищам. Как пишет Т. Б. Щепанская, «святые места» довольно часто были «помечены знаками смерти», «знаками смерти помечались не только святые места и люди, связанные с ними, но и средства, продукты, вещи, переда­ваемые в эту систему». Предназначение территории, прилегающей к часовне, как места погребения осознавалось и приходским духовенством. Правда, в Олонецкой епархии такого рода воззрения становились источником конфликтов. Например, в 1823 г. крестьяне Лумбозерской трети Паданского прихода не допустили священника в расположенную при старообрядческом кладбище часовню, где он намеревался совершить погребальный обряд, «отзываясь, что у них часовня по старообрядчеству, <...> а если могут, то пусть идут в часовню и разломают дверь». Примечательно, что в данном случае в отношении «раскольников» не были применены репрессивные меры. Наоборот, Олонецкое губернское правление рас­порядилось «сделать повсеместное священникам воспрещение, что­бы они не делали никакого раскольникам притязания».
В ряде случаев часовня становилась центром местных празд­ников, судить о которых мы можем, в частности, на основании довольно незначительных по объему и чрезвычайно туманных сви­детельств представителей местных духовных властей. Так, в 1824 г. в Лекшмозерском приходе Каргопольского уезда был обнаружен «деревянный крест, обрубленный на манер часовни», к которому регулярно приходило «немалое количество народа для богомоления», а также поступали деньги, холст «и прочее». Все дары хра­нились в доме одного из крестьян. О характере обрядов, соверша­емых близ креста, сведений не сохранилось. Но внешний облик этой местночтимой святыни послужил достаточным основанием для принятия репрессивных мер. «Самовольно построенный кре­стьянами крест, обрубленный на манер часовни», был «разобран», а хранящиеся в домах у крестьян подношения переданы в бли­жайшую церковь.

Этнографические исследования позволяют сделать более оп­ределенные выводы по рассматриваемому вопросу. По мнению И. Ю. Винокуровой, большинство деревенских праздников у вепсов «посвящалось святым или событиям православной истории, в честь которых была построена деревенская часовня». По­скольку, как говорилось выше, часовни довольно часто строились по случаю прекращения «скотского падежа», то сама часовня становилась центром праздника, связанного с окончанием эпизоотии. При этом «жители пригоняли скот к местной часовне, где приходской священник служил молебен и освящал воду в специально приготовленных чашах. <...> После совершения ритуала пастух выгонял скот на пастбище». В некоторых случаях часовенные праздники сопровождались ритуальным пиром — поеданием «мирского» (вскормленного всем «миром») быка. В дальнейшем часовни такого рода оставались предметом почитания. Так, заонежане в случае эпизоотии ходили замаливать грехи в дер. Рим, «где стояла заветная, построенная по случаю скот­ского падежа за один день часовня Ильи Пророка».

Итоги длительных усилий, связанных со строительством часовен в Олонецкой епархии, отражены в статистических сведениях, составленных на основании отчетов петрозаводского полицмейстера и уездных исправников в 1910 г. Довольно многочислен­ными к этому времени стали городские часовни (что косвенно указывает на поддержку строительства часовен городскими властями и стремление горожан обзавестись этой разновидностью храмов). Так, в Петрозаводске, являвшемся центром епархии, рас­полагалось 15 часовен, в Олонце — 3, в Лодейном Поле — 6, в Вытегре — 5, в Пудоже — 7, в Повенце — 5. Из всех городов Оло­нецкой епархии только в Каргополе к началу XX в. часовни отсутствовали. Еще более значительным было количество часовен в уездах — в сельских приходах Олонецкой епархии. Наибольшее количество — 350 часовен — располагалось в Петрозаводском уезде. За ним в порядке убывания следовали Вытегорский (271 часовня), Каргопольский (267 часовен), Пудожский (224 часовни), Лодейнопольский (212 часовен), Олонецкий (192 часовни), Повенецкий (170 часовен). Общее количество часовен в епархии к 1910 г. составило 1727, т. е. по 3 часовни на каждую приходскую церковь.

Таким образом, приходские традиции оказались, по крайней мере в вопросе о строительстве часовен, сильнее законодательных ограничений. Длительная борьба против строительства часовен, инициированная центральной властью, в XVIII в. оказалась малоэффективной из-за слабой исполнительской дисциплины, невозможности контроля за происходящим в глухих деревнях, двойного стандарта в отношении к старообрядческим часовням и часовням, построенным приверженцами официального православия. В дальнейшем, в начале XIX в., борьба против часовен и связанных с ними традиций приходской жизни продолжалась столь же безуспешно. Постепенно настойчивые прошения прихожан, с одной стороны, и лояльная по отношению к верующим позиция местных духовных властей — с другой, привели к ослаблению давления на строителей часовен. К середине XIX в. часовни были реа­билитированы, и связанная с ними обрядность стала неотъемле­мой частью религиозной жизни в Олонецкой епархии.

(с небольшими сокращениями - из сборника «Народное зодчество», Петрозаводск, 2004 г.)